Вторую ночь снятся маленький город, утопающий в цветущих апельсинах, розах и солнце. И теоретический самоубийца, с которым мы бродим по кривым и безлюдным улочкам, болтая о всякой ерунде Два дня еще, два дня и я вернусь. По всем скучаю. По некоторым в особенности
Яре-яре, какой я все-таки невнимательный! Рассеянный. Сосредоточенный. И вообще сильно изменился за лето. На работе инвентарь. Это вешалка по определению, но я абстрагируюсь. У меня тема, я ее думаю. Я ее думаю, когда ввожу и свожу данные. Я ее думаю, когда бегаю по инстанциям, что бы выяснить какого [ну ясно, что здесь должно было быть]... Я ее думаю даже во сне уже. И тут меня как-то внезапно врубает в реальный мир севший плеер и я понимаю, что: на одной моей руке висит миниатюрная блондинка, а на другой (точнее между рукой и шеей) примостился пятилетний детеныш. И мне надо секунд десять, чтобы понять что-зачем-почему. Вот право слово, пока дите скакало по мне весь день - я был занят своими делами и откупался конфетами, автоматически. Когда на меня повесили этого карапуза (потому что я джентльмен, а мама устала), у меня в ушах мурлыкал Гару... Ну повесили и повесили... Я даже проводил их до дома. А потом, добредая по сугробам до своего квартала, никак не мог сообразить - ну что ж мне так прет-то?..
Радость такая от [J]Ludwig Krautz[/J] прилетела... Пишете первые 5 тем из списка тем в вашем дневнике и объясняете, почему они у вас так популярны. И осаливаете еще пятерых своих ПЧей.
посмотрим?• в этой келье чихает призрак епископа Всяко-разно о том, что происходит в моей обыденной жизни. Лытдыбр как он есть.
• красотульки То, ради чего большинство из вас здесь шастает: картинки и фотографии.
• о боги боги мои Далеко не полный список моих священных коров.
• а свое безумие вы храните в шляпе? Глюки. Свои личные и мирозданческие. Все то, что хранится у шляпника под шляпой.
[Гора Сан-Мишель] Остров Мон-Сан-Мишель – место глубоко символичное. И не только потому, что находится в равновесии между землей, водой и небом. Его посещали христианские паломники, там оправляли свои ритуалы алхимики и тамплиеры, а еще раньше там проходили служения культа друидов. Население всех близлежащих деревень почитало это место. Когда-то остров Мон-Сан-Мишель называли островом Мертвых: Тюмба (от галльского слова «тим», означающего и «возвышенность, и «месть смерти»). Говорили, что мертвецы встречаются там друг с другом 2 ноября, в день кельтского праздника Самайн. Считалось, что в этот день время на острове останавливает свой бег. Для того чтоб покончить со всеми связанными с островом суевериями, герцоги Норманлии в 1023 году повелели компаньонам построить там церковь в романском стиле. Церковь эта удивительна. Стоя на четырех склонах, она устремляется с востока на запад: притвором, нефом с семью пролетами и боковыми нефами, сводчатым трансептом и хорами абсиды, окруженными галереями. Длина здания восемьдесят метров, она равна высоте скалы. Церковь, таким образом, входит в безукоризненный квадрат, начинающийся фундаментом у подножия скалы и включающим в себя все сооружение. Выбор этой геометрической фигуры не случаен. Квадрат символизирует четыре основных элемента, четыре стороны света и направление четырех обдувающих гору ветров. Кажется, создатели церкви были вдохновлены совершенным храмом, храмом Соломона в Иерусалиме. Местонахождение паперти повторяет расположение еврейской паперти (Улям). Место для молитв (Хекаль) и Святая Святых также напоминают о храме Соломона. Семь ступеней, ведущих в трансепт, такие же, как в храме, и соответствуют количеству свечей в священном семисвечнике. Еще один намек на Библию: монастырь Мон-Сан-Мишель имеет те же пропорции, что и Ноев ковчег, каким он описан в Ветхом Завете: триста локтей на пятьдесят (то есть отношение длины к ширине из расчета один к шести). По образцу ковчега монастырь имеет три уровня (в ковчеге Ноя первый этаж занимали животные, на втором находились запасы пищи, третий этаж был отведен семье патриарха). В монастыре на первом этаже находится место, где принимают странников, паломников и верующих. На втором – дортуары. Строители понимали с самого начала, что тут они имеют дело не с островом, а с олицетворением корабля, по-своему плывущего к другому измерению.
vintage medical students Yet another vintage medical student-cadaver photo, this from about 1910-1915 Black & white photograph. Copy of an original photo held by John Ceccin, Dept. of Anatomy. Taken in 1909 Camile Bellanger Une Fin A I'Ecole Patique Dartmouth Medical College, 1926 Dated 2-8-1929. I will be adding a couple more of these soon. If anybody has photos of this type to trade or sell, please contact me Dissection at the Yale School of Medicine around 1910 Dissection wing at the College of P & S, New York, 1895 More medical students, 1910-1915 Mounted late Victorian photograph medical student anatomy class which includes an African American Dr. or Undertaker. Mortician in training Nice vintage medical students photo, c. 1915-1920 Queen's University (Ontario, Canada) graduating medical Class of 1927 This is my latest medical photo purchase. Lots of gruesomeness in this one. It's from about 1900 Victorian Medical School Autopsy Gross Anatomy
и их шалости Medical students occasionally made prank photographs with a humorous intent
и до кучи. обновил альбом с post mortem`ами. +69 фото
[Рецепт творчества от Брайена Ино] 1. Забыть о стандартах. 2. Извлекать пользу из случайностей и ошибок. 3. Мыслить диаграммой. 4. Не пугаться сложностей и технологий. Технологии придуманы для того, чтобы их использовать, вот и все. Не стремитесь к техническим подвигам. Важны только эмоции. 5. Оставаться в рамках искусства для людей. Если ты не нравишься и не понятен широкой публике, это твоя ошибка. Ответная реакция широкой публики – самый лучший стимул. Глас вопиющего в пустыне бесполезен. 6. Верить в то, что искусство влияет на реальную жизнь. Искусство – это способ понять, как устроен мир и как устроены мы сами. 7. Убеждать не агрессивно, а обольстительно. Одна из функций искусства – показывать желанный мир. Видя благополучие и красоту, понимаешь несовершенства реальной жизни. И, естественно, думаешь о том, как устранить препятствия, отделяющие нас от мечты. 8. Сколотить костяк из людей, понимающих ваши устремления и действующих точно так же. Во время бесед с ними вам в голову придут идеи, которые не посетили бы вас, останься вы в одиночестве. 9. Сохраняйте в себе свою культуру. И создавайте гибриды с чужими культурами.
Ха. А ведь меня предупреждали, что эта должность проклята. Еще ни один преподаватель человек не продержался на ней больше учебного года полугода. Ну что же. Верим в лучшее и ищем новую работу. ни на каком кладбище смотритель не нужен? Я вот размышляю... Походить и понапрашиваться поискать работу-о-которой-я-мечтаю, раз есть месяц в запасе, или плюнуть на все и снова тупо повеситься в интернетах с банальненькой резюмешкой? Вдруг это мироздание какбэ намекает, что пора менять род деятельности...
А на самом деле плохо только то, что теперь я точно не успею с писаниной до обещанных сроков. И останусь без отпуска. То есть все планы на лето надо корректировать путем выдирания страниц из ежедневника.
Я полагаю, что блог b_a_n_s_h_e_e известен многим. А еще существует marinni. Очень рекомендую заглянуть. Вот, например, сюда или сюда. если у вас медленный интернет или слабый комп - запаситесь терпением. посты огромные и грузятся меееедленно.
"Мне кажется, что фотография соприкасается с искусством не через живопись, а через театр... Фотография является разновидностью примитивного театра, чем-то вроде живой картины, изображающей застывшее загримированное лицо, под которым мы видим смерть" (Ролан Барт).
Первая фотография, в которой была поставлена задача воспроизвести образ смерти (или имитировать смерть), была создана Ипполитом Байаром. К созданию этой фотографии Байара привёл не только художественный интерес, но и отчаяние (если верить ему самому), вызванное тем, что французское правительство и Академия наук отказались его поддержать и предпочли покровительствовать Луи Дагеру. Впоследствии Дагер вошел в историю как один из трех (если не сказать первый из трех) изобретателей фотографии; имя Байара называется обычно четвертым или вообще не называется.
Ипполит Байар "Автопортрет в виде утопленника" (1840)
читать дальшеМожно заметить иконографическое родство между «Автопортретом в виде утопленника» Байара и «Пьетой» (1576) Тициана. Вряд ли Байар, создавая свой снимок, держал в голове конкретно этот образ. Но угаданные им знаки - опущенная голова, скрещенные руки, обнаженный торс, -несомненно, отсылали к религиозной живописи, к таким темам, как «положение во гроб» или «оплакивание». И всё-таки видно, что человек на снимке, Ипполит Байар, не умер. Снимок зачаровывает, но не пугает, он лишён ужаса смерти. Для того чтобы это понять, не нужно быть искушенным зрителем или знать историю снимка. Можно предположить, что иллюзию смерти разрушает не полностью расслабленное тело, очевидная продуманность или что-то другое. Так или иначе, но тело, которое должно было выглядеть как мертвое, выглядит как живое. И правдивее сказать, что человек на снимке спит. Уже в этом угадывается характер фотографии — она не всегда подчинена реальности или воле автора — правда фотографии в том, что кажется правдой. Ведь для того чтобы направить зрителя в нужном направлении, Ипполиту Байару пришлось сделать две вещи: назвать фотографию «Автопортрет в виде утопленника» и сделать к ней красноречивую подпись. Другой вывод таков: фотография документально отличает жизнь от смерти. Жизнь, несмотря ни на что, остаётся пульсирующей, а смерть — бездыханной. Если говорить о присутствии смерти, или ощущении смерти, то, как ни странно, оно отыскивается там, где нет ничего мертвого. Фотография Франсуа Обера «Рубашка императора Максимилиана после расстрела» 1967 года представляется по-настоящему страшной. На груди видны шесть отверстий от пуль. Эти следы смерти приводят в ужас. Очевидно, когда смерть заключена в конкретный предмет, он становится её воплощением и символом.
Франсуа Обер «Рубашка императора Максимилиана после расстрела» (1867)
У Роджера Фентона есть фотография, снятая в крымскую войну, «Долина смерти», где пушечные ядра разбросаны вдоль дороги. Ее можно сравнить со снимком Тимоти О’Салливана «Поле боя при Геттисберге во время гражданской войны», где на поле оказываются реальные тела убитых солдат.
Роджер Фентон «Долина смерти» (1855)
Зритель оказывается не готов видеть такое количество смертоносного металла в первом случае, а в другом — такое количество убитых. У Фентона ядра,как образ смерти включают воображение зрителя, он вполне способен умозрительно заменить пушечные ядра людьми. Происходит непроизвольная замена означающее на означаемое: сколько одно ядро способно унести человеческих душ? Фотография О’Салливана должна воздействовать непосредственно. Но она показывает убитых, рассыпанных, словно пушечные ядра по полю. Снимок с полем трупов почему-то отказывается быть образом смерти. И если смерть здесь когда-то была, то она покинула эти места. Один погибший почти всегда выглядит страшнее множества погибших, а следы смерти почти всегда страшнее её самой.
Тимоти О’Салливан «Поле боя при Геттисберге во время гражданской войны» (1963)
Фотография передает некое действие. Фиксирует черты какого-то явления. При этом не указывает на то, конкретно какое явление изображено перед нами. То есть фотография только изображает, а зритель интерпретирует. И в этой точке интерпретации могут расходиться, потому что оказывается, что одни и те же черты свойственны разным явлениям. На самой известной фотографии Роберта Капы мы видим падающего человека с винтовкой. Он падает на спину, колени его подогнуты, из расслабленной руки выпадает винтовка. Это то, что фотография изображает. Некоторые знаки наталкивают, наводят на мысль (и эта мысль холодна и внезапна), что солдат не просто споткнулся — в него попала пуля. Значит, эта фотография изображает жизнь, которую прерывает смерть. И пока его тело не упало на землю — всё это длящееся мгновение — жизнь его не отпускает.
Роберт Капа «Смерть республиканца» (1936)
Можно заметить, что фотография с большей охотой делает мертвое живым, чем живое мертвым. Так было, например, с посмертной фотографией, где умерших часто усаживали будто живых, а умерших детей фотографировали с игрушками и живыми братьями и сестрами. И действительно, на некоторых фотографиях мертвые выглядят живыми. На снимке Роберта Капы оказывается неясным, выживет ли солдат или нет. Фотография этого не изображает, и воображение вольно разворачивать ситуацию по-всякому. Нужно всего лишь не учитывать название снимка. Если говорить о посмертных фотографиях, то они оказываются слишком отталкивающими, когда вместо того, чтобы храниться в семейном архиве, оказываются в руках у чужих людей. Ведь фотография буквально — это излучение света от конкретного объекта, переходящее на пленку. Получается не образ смерти, а сама смерть, явленная в виде документа. И в этом нет ничего художественного. Случайному человеку оказывается тяжелее смотреть на такой документ, чем родственнику умершего. Потому что случайный человек в этом случае смотрит на смерть как таковую. Вся фотография (исключая посмертную) оказывается поделена на ту, где изображенным объектом оказывается сам зритель, и на ту, где изображенным объектом оказывается некто другой. Отношения человека с его образом, воспроизведенным на снимке, оказываются очень сложными. Происходит разделение, которое никак нельзя назвать символическим. То разделение, которое почувствовал Дориан Грей. Первый взгляд референта на свое изображение вполне может быть радостным. После чего наступает осознание того, что он и его образ никогда больше не сомкнутся, что его образ существует теперь сам по себе и, в какой-то степени, потерян для референта. Но образ никогда не принадлежал референту, и последний, только глядя в зеркало, мог думать, что его образ принадлежит только ему. Когда же он отходил от зеркала, понятие образа исчезало в принципе. Индивидуально только сиюминутное, и фотография отделила образ от референта. В таком качестве образа не существовало до 1839 года, когда он не просто стал возможен, а вообще начал существовать. Образ появился, и человек стал ревновать. То, что мир бесконечно двоится, для человека этой эпохи безразлично, когда это не касается его самого. Эпоха фотографии — это эпоха, когда человек ещё не пережил безумие Нарцисса, его влюбленности, а с другой стороны, не пережил страх Дориана Грея, страх перед смертью (в чистом остатке). В мифе о Нарциссе говорится, что он будет жить долго, если сам себя не увидит. Меньше всего нужно понимать эту фразу буквально. Она означает приблизиться к своей сути, узреть глубину в поверхности. Такое приближение к сути устремлено к смерти. Увидеть самого себя, значит увидеть саму смерть. «Глаза его блеснули так радостно, словно он в первый раз увидел себя», — напишет Оскар Уайльд о Дориане Грее. Это станет началом его стремления, с одной стороны, победить смерть, а с другой стороны, приблизиться к ней. В «Автопортрете в виде утопленника» Ипполит Байар сознательно отделяет свой образ от себя самого. Он не утрачивает свой образ не потому, сам Байар продолжает жить в то время, когда его герой как бы мертв. В жанре автопортрет художник изначально готов предстать в неком образе, и совсем не важно, насколько соответствует/не соответствует образ ему реальному. Болезненного разделения не происходит в принципе. Видимо, суть боли и разделения заключается в неготовности референта увидеть самого себя, в некотором разоблачении, которое он ощущает. В этом случае его собственный портрет больно его укалывает. Портрет подтверждает его существование. Словно референт видит себя в первый раз. После этой яркой вспышки следует чистое ощущение жизни, её пульсации. Мысль о смерти возникает, как реакция от ощущения жизни. Образ, который смотрит, дышит, моргает — образ, возникающий в зеркале — не мог подтвердить нашего существования, не мог обозначить его так остро и так болезненно. Потому что существует идеальная непрерывность между человеком и его отражением. С фотографией образ стал существовать независимо. Он стал фактом жизни или фактом того, что она была — прошлого и истории. Сама фотография не повествует о жизни или смерти, она только нечто изображает и передает в будущее, но, как с фотографией Роберта Капы, нам хочется вообразить, чем всё это закончится.
*** Фотография всегда говорит с нами через образ. Образ — это душа фотографии. Без него фотография ничего не сообщает. Она остается белым полотном — словно засвеченная. И мы узнаем, что она — сама по себе всего лишь предмет. Когда фотография изображает кого-то «другого» (в данном случае не нас и не наших близких), мы относимся к фотографии беспристрастно: образ нам сообщает то, что сообщает. Если фотография изображает нас самих, наших близких или просто людей, но при этом она не состоялась как образ, то мы видим в ней смерть. Это прямое послание, которое доводит до нас её несостоявшийся образ. Мы видим нас, утративших самих себя. Мы видим наших близких, которых в таком качестве мы более не обретем. Мы видим незнакомых людей, которые для нас никогда не существовали. Все, что существует вне образа — смертно. P. S. Со снимком Ипполита Байара произошла любопытная вещь: Байар захотел изобразить себя мертвым, но по сей день остаётся на ней живым и обиженным на французское правительство. (с) Евгений Гранильщиков
[Судебные процессы над животными] (отрывок) В Англии в 1622 году некто Джеймс Поттер был обвинен в постоянных актах содомии со своим домашним скотом. Он был приговорен к отсечению головы, а так как судьи посчитали животных его сообщниками, то они приговорили к тому же наказанию его корову, двух телок, двух свиней и трех овец.
Иногда на рассвете я слышу, как цокают по мостовой копыта. За моим окном нет мощеных улиц, да и в то время, когда улицы выстилали булыжником, на месте моего дома был глухой лес. Но мало ли чья память заглядывает в гости на рассвете.
*** Две капли яда – не так уж много - Они придадут аромат напитку. Академично, ровно и строго, По протоколу закончим пытку.
За выцветшей шторой – смотри, не бойся - Уже заждался костлявый ветер. Если не мне, то ему откройся. Вам вместе оплакать меня на рассвете
Еще придется. Но – смейся, избранник – Пока есть вино - до бездны полшага. Прекрасная ночь. Ты навеки мой данник, Мы кровью... Но слышишь? Скрипит колымага.
Промозглый туман город укутал. Последний бокал за тебя, избавитель! Уйми свою дрожь, ты все перепутал: Я - заказчик, ты – исполнитель.
Memento mori- это напоминание о скоротечности жизни, чаще всего художественным приемом "memento mori" является изображение черепа или скелета.
Череп, скелет, кости- символ смерти и физической, и духовной, а также суетности всего мирского.
Смерть до новейших времен была делом обычным, эпидемии и болезни уничтожали целые города. Поэтому и отношение к ней было другое, хоть ее и боялись, но верили в загробную жизнь и напоминали себе о ней в суете жизни реальной.
Как в изобразительном, так и в декоративном искусстве, бытовой утвари- было множество предметов и неожиданных для нас вещей с символами смерти. Ими украшали интерьеры и себя, все это считалось абсолютно нормальным и даже модным, с 16-го вплоть до 20-го века.
Я люблю тыкву. Я очень люблю тыкву! Особенно тыкву с подосиновиками! *и тут остапа понесло* Я настолько люблю тыкву, что незаметно для себя даже оброс Джеками. Джеки везде - на бумажнике, на сумке, на телефоне, в папках с артами. И даже вот так... Но я все-таки хотел написать о вкусном. О салате из тыквы с авокадо. Для приготовления понадобится: тыква, авокадо, мед, зеленый салат, красный или белый салатный лук, лимон. Тыкву режем соломкой и обжариваем на оливковом масле с добавлением меда. Авокадо просто режем кубиками, листья салата рвем на не слишком мелкие клочки, лук режем кольцами. И выкладываем всю эту красоту в мисочку в последовательности: салат, тыква, лук, авокадо. Заливаем маслом с медом, оставшимся после жарки тыквы, и выдавливаем сверху лимон. Перемешивать не надо